Как добраться в Индию на мотоцикле ( продолжение)

Как добраться в Индию на мотоцикле ( продолжение)

Продолжение. Начало в №4 2010.

Действующие лица:

Я – Костя Ковалев.

СКЕПТИК – Кирилл Кабанец.

КАТЕРИНА – мой мотоцикл – Africa Twin XRV-750.

Мотоцикл СКЕПТИКА – имя тайное и разглашению не подлежит, но тоже Africa Twin XRV-750.

21.09.09 Йезд (день отдыха)

В Иране абсолютно все знают, что такое Украина и где она находится. Реакция в Иране на Украину всегда одинакова:

– А-а-а-а-а! Шевченко!

   Вообще, футболист Шевченко, судя по всему, это самый знаменитый гражданин Украины. Если кого-то и называли, то всегда называли его. Правда, было одно исключение. В Йезде на улице мы познакомились с беженцем из Ирака. Когда он узнал, что мы из Украины, то поднял указательный палец и тщательно выговаривая каждую букву произнес:

– Yuliya Timoshenko. – Затем улыбнулся и добавил: – Very beautiful woman. Very beautiful…

   Бюджетный гестхауз «Silk Road» был по двадцать пять долларов за «дабл», располагался в старом глиняном доме с внутренним двориком, имел шведский стол на завтрак, горячий душ в каждом номере и центральную систему кондиционирования. Менеджером и совладельцем гестхауза был гражданин Голландии, в бывшем – бюджетный турист, влюбившийся в Йезд.
   Йезд претендует на звание самого старого из существующих человеческих поселений на Земле. По данным разведки, он возник около семи тысяч лет назад. Причем, возник посреди пустыни. Я даже не догадываюсь, какому древнему клаустрофобу пришла на ум мысль построить свой дом в середине ничего. Но сегодня результаты этого странного поступка превосходят все ожидания. Старый Йезд – офигителен. Можно выйти в глиняные переулки и полностью потеряться во времени и в пространстве.
   После шатания по старому городу мы сходили посмотреть, что из себя представляет известнейший действующий зороастрийский храм. Меня, много раз видевшего фотографии этого храма, всегда несколько смущал его архитектурный облик, больше напоминающий дачу товарища Саахова, чем культовую постройку. Одноэтажное кирпичное здание, обнесенное высокой стеной, находилось на оживленной городской улице. Сам храм, как и ожидалось, оказался закрытым. Священное действо, исполняемое внутри, мы посмотреть тоже не смоги, потому что службы в этот день не было. Несколько разочарованные, мы спустились с галереи и столкнулись на улице с женщиной, сжимавшей в правой руке какие-то листовки. По всей видимости, исламского содержания. Женщина увидела нас и спросила, не мусульмане ли мы. Я сказал, что нет.

– Вы из Европы. Какая у вас религия? Вы христиане?

Я немного замялся с ответом. Сказать, что я христианин, это сделать довольно безответственное заявление. Помог СКЕПТИК.

– Да, мы христиане. – Ответил он.

– Христианство делится на католицизм, православие и протестантство. – Блеснула своими знаниями неугомонная мадам. – Вы к какому из этих ответвлений принадлежите?..

   Блин. Получается милая картина мира. Животные бывают беспозвоночными и позвоночными. Позвоночные бывают рыбами, птицами и млекопитающими. Млекопитающие бывают приматами. Приматы бывают обезьянами и людьми. А люди бывают христианами, мусульманами и кришнаитами. В невинном вопросе женщины скрывается «инь» и «янь» человечества. Единство и борьба противоположностей. Стремление объединиться и стремление разъединиться. Град небесный и град земной. Штаны,как способ самоидентификации и штаны, как основа для сегрегации. И если в основе дарвиновской классификации видов лежат такие весомые аргументы, как наличие или отсутствие спинного мозга, то в основе классификации, по умолчанию принятой основной массой населения планеты, лежит гораздо более невнятная, странная и бесформенная субстанция.

22.09.09. Йезд – Бам / 566 км

   На следующее утро мы поднялись еще до восхода. Я собрался, оделся и выбежал во двор к семи ноль-ноль на обещанный администрацией завтрак. Во дворе было тихо и по пустому шведскому столу ползали сонные мухи. Я нашел, как включить кофеварку и, разозленный раздолбайством и непунктуальностью персонала, принялся, покашливая, заглядывать в окна кухни, где неспешно занималась подготовительными кухонными работами одинокая женщина в хиджабе. Через десять минут я вынудил ее насыпать в кофеварку кофе и дать мне лепешку. Еще через десять минут во двор вышел заспанный голландский администратор и спросил, почему я поднимаю такой шум в полседьмого утра. Оказалось, что Йезд лежит в другом часовом поясе, и я не перевел часы. Но благодаря такой сверхранней побудке, мы сделали доселе невозможное – выехали из города до девяти утра.
   Два дня езды через серую каменистую монотонную пустыню на мотоцикле действуют на психику утомительно. На третий день утром я одеваю наушники и включаю I-Pode. Наушники у меня обычные, а не встроенные, поэтому при одетом шлеме на голову немного давит. Через час езды это давление начинает причинять неудобства, а еще через полчаса начинает казаться, что голову зажали в тиски и медленно сдавливают. При этом при всем надо постоянно держать СКЕПТИКА в зеркале заднего вида. Он уже не боится скорости, но при этом едет в таком рваном темпе, что каждый раз, когда он резко сбрасывает скорость, я притормаживаю, в полной уверенности, что у него что-то случилось с мотоциклом. Через минуту оказывается, что ничего не случилось. Просто он сбросил скорость, потому что на горизонте показалась машина.
   Доехав до Кермана, мы смотрим на часы и принимаем решение ехать дальше. Солнце еще высоко, и благодаря тому, что выехали мы рано, расстояние в четыреста километров мы преодолели еще до обеда. Распив на двоих литровую бутылку воды, мы едем дальше. Чем дальше на восток, тем меньше попадается населенных пунктов. Тени нигде нет, поэтому соблазнов остановиться тоже нет. Мы просто монотонно едем по сорокоградусной жаре. В отличие от Колумба, я твердо знаю, что через 150 километров будет город Бам, где мы сможем заночевать. Я также знаю, что Катерине хватит бензина, чтобы довезти меня в этот город. Поэтому я еду спокойно.
   К тому часу, когда воздух в пустыне накаляется до предела, мы въезжаем в Бам и принимаемся за поиски единственного гестхауза, упомянутого в нашем путеводителе. Он оказывается одним из недостроенных домов, в котором четыре комнаты приведены в состояние, пригодное для жизни. Его двор и само здание кажутся безлюдными. Но через пять минут на наши «хеллоу» из задней комнаты появляется заспанный молодой человек лет двадцати пяти. Он представляется сыном хозяина. Его зовут Мухаммед.

Он смотрит на наши мотоциклы и констатирует: «О! Африка Твин!»

Я немного удивленно спрашиваю его, видел ли он такие раньше.

– Да. Видел очень много. Это очень популярный мотоцикл. – Отвечает он.

   Я еще больше удивляюсь, а потом до меня доходит, что Бам стоит на единственной функционирующей дороге, ведущей из Европы в Индию. В Баме есть единственный гестхауз, который упомянут в самом известном путеводителе. В этом гестхаузе есть Мухаммед, который встречает и провожает всех гостей. Примерно четверть всех его гостей едет на мотоциклах. Допускаю, что четверть из этой четверти едут на «Африках», поэтому популярность «Африки Твин» в понимании Мухаммеда бесспорна.
   Мухаммед заваривает чай и приглашает нас за стол, стоящий во дворе. К чаю подаются финики, которые растут тут же во дворе на деревьях. Мы пьем чай, едим финики, сорванные с пальмы, и я интересуюсь у Мухаммеда про обстановку в Пакистане.
   От Пакистана нас отделяют какие-то смешные триста километров. Совершив сегодня рывок, мы со СКЕПТИКОМ серьезно думаем о том, чтобы пересечь границу завтра днем. Мысль об этом тревожит меня. Если честно, то, выезжая из Киева, в глубине души я сомневался, что мы сумеем подобраться к этому самому Пакистану. Но мы к нему подобрались, и это меня нервирует. Тому есть три причины.
   Во-первых, по слухам, в Пакистане всем иностранным туристам положен вооруженный эскорт, а это неспроста. Во-вторых, пять месяцев назад, прямо на дороге, по которой мы планируем ехать, был похищен гражданин Франции, о дальнейшей судьбе которого средства массовой информации таинственно молчат. И в-третьих, в Пакистане идет небольшая война. Военные действия происходят в долине Сват и в Вазиристане. Долина Сват находится достаточно далеко от траектории нашего «полета», а вот Вазиристан очень даже примыкает к ней.
   Поэтому я задаю Мухаммеду вопросы, касающиеся границы, ближайшего к ней места ночлега на пакистанской стороне и политической ситуации в соседней державе вообще. Мухаммед в ответ пожимает плечами и говорит, что он никогда не был в Пакистане. Равно, как и в любой другой иноземной державе.

   СКЕПТИК, уничтожив все финики на столе, спрашивает разрешения Мухаммеда и, получив его, взбирается по стволу пальмы на трансформаторную будку, усаживается на нее и принимается за уничтожение тех, что висят гроздьями на дереве.

В этот момент появляется отец Мухаммеда. Он подсаживается к нам и, выслушав мои вопросы, говорит:

– Езжайте и ничего не бойтесь. Все это чушь. Я каждую неделю вижу людей, уезжающих и приезжающих из Пакистана, и все они живы и здоровы.

«Еще бы, – думаю я, – людей, которые не вернулись из Пакистана, ты просто не можешь видеть». Это явный пример перемены мест причины и следствия. Люди часто это делают. Но, все равно, его ответ меня успокаивает, и я пытаюсь выяснить что-нибудь о режиме работы границы.

– Я бы на вашем месте не переживал об этом. Все будет хорошо. Если вы не будете много думать об этом, то обязательно случится что-то, что вам поможет. – Ответствует он, молчит с минуту и затем добавляет: – Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что там все же что-то есть. – Говорит он и делает неопределенный указательный жест, направленный наверх.

   Допив чай и приняв холодный душ, мы идем на осмотр города и его достопримечательностей. У Бама этих достопримечательностей две. Первая – крепость, построенная из глины. Она напоминает кадр из фильма «Властелин колец». Нереальное, вычурное, пересыщенное ненужными для фортификационных сооружений декоративными элементами, строение стоит на горе, на границе между городом и пустыней. Строение одного цвета и оттенка с самой горой, потому что построено из материала горы. Дождей здесь нет, больших перепадов температур – тоже. Поэтому глиняные стены могут стоять веками. Вернее, могли бы стоять. Потому что второй достопримечательностью Бама является землетрясение, которое случилось здесь шесть лет назад и сравняло город с землей. Вместе с городом в землю превратилась и крепость, простоявшая до того лет пятьсот. Землетрясением объясняются и недостроенные дома – правительство выделило пострадавшим деньги, но на постройку новых домов их никому не хватило. То ли денег было выделено мало, то ли пострадавшие затеяли строительство домов непосильной этажности.

23.09.09.  Бам – Захедан / 331 км

Катерина: Выехали раненько, пока асфальт еще не горячий – как я люблю.

   Меня заправили на выезде, потом мы отъехали от города километров десять и я уже было настроилась на нужный лад, чтобы за три часа добраться до границы, как вижу – на дороге стоят полицейские и показывают тем, кто на нас сидит, чтобы они остановились.
   Оказалось, что дальше нам одним ехать нельзя, а надо ехать в сопровождении четырехколесной машины. Поэтому полицейские начали по рации вызывать эту машину, а я стояла рядом и ждала, пока она приедет. Ждать пришлось довольно долго, но в конце концов, она приехала. В кабине у нее сидели двое людей, а в открытом кузове – еще двое. Я с первого взгляда определила, что те, кто сидят в кабине – начальники, а те, кто сидят в кузове – подчиняются им. Во-первых, потому что те, что из кузова, были раза в два моложе тех, что из кабины. Во-вторых, потому что те, что из кабины, с важным видом подошли и не спеша взяли документы у тех, кто на нас едет, а вторые из кузова в это время молча мялись в сторонке.
   Еще я заметила, что у опытных начальников были пистолеты, а молодым и поэтому, наверное, неопытным солдатам дали автоматы. Я подумала, что автоматы им поэтому и дали, так как они неопытные – автоматом легче себя защищать, чем пистолетом, наверное.
   Потом начальник сказал тем, кто на нас сидит, чтобы они меня и ту, что на меня похожа, вели за их машиной и не вздумали ее терять из виду. А для того, чтобы они ее не потеряли, начальники из кабины забрали у них паспорта и сказали, что отдадут там, куда мы все приедем. И мы поехали.
   И это оказалось настоящим кошмаром. Потому что выяснилось, что эта четырехколесная машина быстрее шестидесяти километров в час ехать не может. Я все надеялась, что мы немного еще проедем, и машина поедет быстрее. Или на то, что скоро нас отпустят и скажут, что теперь мы можем ехать сами. Но этого всего не происходило и не происходило. Я ехала на третьей передаче, наверное, час или полтора, а потом мы вообще остановились, и люди из машины вышли и сказали, что здесь их территория заканчивается и нам всем надо ждать другую машину, которая вскоре должна прибыть.
   Я начала догадываться, что сегодняшняя затея с въездом в Пакистан, скорее всего, накрылась медным тазом, но даже поворотником не мигнула. А вот те, кто на мне едут, через двадцать минут ожидания начали нервничать, бегать по площадке, заасфальтированной посреди пустыни, и требовать от людей, которые сидели в полицейской машине, чтобы они их отпустили ехать навстречу второй машине самих. Но то ли полицейские, то ли военные не хотели их отпускать и документы не отдавали.
   Потом, наконец, приехала вторая машина, за которой мы снова ехали с той же скоростью. Я ехала и не сводила своих фар с тех двоих, которые сидели в кузове машины. Не потому что мне это было так интересно, а потому что тот, кто на мне едет, направил мои фары в зад машине и ехал за ней на расстоянии шести метров всю дорогу. Поэтому ни на что другое, кроме как на этих молодых людей с автоматами, я и не могла смотреть.
   Сначала эти двое молодых людей улыбались и о чем-то переговаривались друг с другом, а потом один из них вскинул свой автомат и начал целится чуть повыше моего ветрового стекла. Тот, что на мне едет, показал ему пальцем, чтобы тот так не делал. Тогда эти двое из кузова начали смеяться и я поняла, что это была такая шутка.
   Вскоре мы приехали в какое-то небольшое село, где мы остановились около ворот, над которыми висел флаг. Через минут двадцать вышел какой-то пожилой, а потому, наверное, очень опытный человек и сказал, что машины у них нет. Я вначале обрадовалась, потому что подумала, что сейчас мы поедем сами по себе. Но потом оказалось, что радовалась я напрасно. Люди, которые вышли из ворот, остановили большущий бензовоз и посадили туда самого молодого человека с автоматом, дали ему паспорта тех, что на нас едут и сказали, чтобы мы ехали за этим бензовозом.
   Как вы можете догадаться, ехать за бензовозом – вообще не подарок. Тот, кто едет на похожей на меня, начал почему-то этот бензовоз обгонять, потом останавливаться, снова обгонять, и так далее. Этого я не могу понять в людях. Они очень часто просто не могут смириться с естественным ходом событий, начинают попусту тратить свою энергию, жечь лишний бензин, стирать тормозные колодки и делать прочие поспешные несуразности. По-моему, даже бетонному столбику понятно, что бензовоз быстрее от этого не поедет. У людей это называется «проявлять активность» или «воздействовать на ход событий». Хотя на самом деле они на него не воздействуют, а только мешают ему.
   Короче, приехали мы, наконец, в следующее село, молодой человек с автоматом вылез из бензовоза, подошел к воротам, над которыми висел такой же флаг, как и в предыдущем селе, о чем-то там поговорил и потом показал тем, кто на нас едет, чтобы они заезжали на нас в эти ворота. Как только нас поставили в тени одноэтажного здания, я сразу заметила, что во дворе, кроме полицейских и тех, что на нас едут, находятся и другие люди. Их было шестеро, и они были немного странными. Во-первых, они были одеты в длинные, до колен, рубашки светлого цвета и в такого же цвета штаны, а такой одежды я до сих пор еще не видела. Во-вторых, они сидели в ряд на корточках в тени бетонного забора и молча смотрели на землю. А потом какой-то полицейский вышел из дома и что-то крикнул одному из них. После этого человек, сидевший на корточках, встал, прошел через двор, поднял какую-то бумажку с земли, перебросил ее через бетонный забор на улицу и, вернувшись на свое место, снова молча уселся на корточки. Тогда тот, что на мне едет, поинтересовался у этого полицейского, кто они такие. А полицейский ему ответил, что это «афгани». А потом полицейский показал на них пальцем, потом этим же пальцем провел поперек своего горла, улыбнулся и громко сказал:

– Абдул Малик!

Я подумала что, либо одного из этих людей так зовут, либо они все с ним были знакомы.

Хотя я не уверена, что поняла правильно молодого полицейского.

   Потом приехала следующая машина и все повторилось еще раз – мы снова медленно поехали по пустыне, а молодые люди с автоматами сидели в кузове и смотрели на нас. Так мы сменили еще две или три машины, а потом мы встретили на дороге этого Абдула Малика. Но об этом я потом уже узнала. Произошло это так.
   Я спокойно себе ехала за полицейской машиной, держа дистанцию метров в тридцать, как внезапно полицейская машина начала тормозить и остановилась, а люди из кабины начали что-то кричать молодым людям в кузове. Тут я остановилась и увидела, как какая-то другая машина, похожая на полицейскую, свернула с хорошего асфальтного шоссе, по которому мы ехали, и начала уезжать в пустыню по какой-то неровной проселочной дороге. Ехала, на мой взгляд, она чересчур быстро, как для такой плохой дороги. Было видно, как ее подбрасывает на кочках, а сзади ее тянется очень длинный след в виде облака желтой пыли.
   Тогда один из тех молодых людей, которые ехали в кузове, встал, вскинул свой автомат и начал целиться в удаляющуюся машину. Сначала я подумала, что это он так шутит, и что сейчас все будут смеяться. Но вместо этого я услышала два спаренных хлопка и поняла, что это не шутка. Секунд десять я с интересом ждала, будут ли еще хлопки, но этого не произошло. Вместо этого из открытого окна кабины высунулась голова старшего полицейского и что-то прокричала. Вслед за этим открылись двери этой кабины и оба начальника вышли наружу. Один начал о чем-то громко говорить со своей рацией, а второй принялся что-то громко объяснять тому молодому человеку, который два раза хлопнул автоматом. Я не могла услышать, что именно он ему говорил, но вначале он показал рукой на пустыню, куда только что умчалась машина, потом он показал на нас, а в завершении постучал себя этой же рукой по голове. Было видно, что этот человек немного зол, потому что его лицо покраснело во время разговора с молодым солдатом. Пока он с ним говорил, молодые солдаты, а может быть полицейские, сидели молча и смотрели на свои ноги. А когда он закончил и отошел в сторону, они начали переглядываться и улыбаться. Это было очень глупо. Если бы я была человеком, то никогда бы не тратила свою энергию на бессмысленные улыбки. Если эти улыбки предназначались начальнику, то надо было улыбаться ему. А если эти улыбки были вызваны тем, что этот начальник сказал, то надо было улыбаться при нем…
   Когда тот, кто ехал за рулем машины, закончил говорить с рацией, все снова сели по своим местам и мы поехали дальше. Ехали совсем немного. Проехав еще километров, наверное, пять, мы снова остановились и начали ждать следующую машину. Пока мы ее ждали, тот, кто на мне едет, подошел к самому умному из полицейских и спросил его, что это была за машина, по которой стрелял молодой солдат. Было видно, что умный начальник не очень хочет об этом говорить, поэтому он отделался только одним словом: «афгани». Но второй начальник, который был за рулем, подозвал к себе того, кто на мне едет, и показал ему на борт своей машины. Я стояла совсем рядом и поэтому все видела. На борту было несколько мест, где краски не было, а были пятна какой-то белой матовой шпатлевки. Эти пятна были расположены как бы по неровной дуге, идущей от переднего крыла до заднего. Одно из пятен находилось на двери, за которой располагалось водительское сидение. Полицейский показал на него, а потом ткнул пальцем себе в плечо. Затем улыбнулся, поднял брови и сказал: «Абдул Малик!»

И провел большим пальцем себе по горлу.

   В это время, молодые люди с автоматами, взобрались на два пригорка, метрах в пятидесяти от нашей стоянки и всматривались вдаль. Один всматривался в одну сторону, а другой в другую. Тогда тот, кто на мне едет, изобразил полицейскому с помощью жестов машину, быстро уезжающую в пустыню, и спросил:

– Абдул Малик?

– Абдул Малик, Абдул Малик! – смеясь, утвердительно закивал головой полицейский.

   Я подумала, что этот Абдул Малик тут уже, наверное, всех достал. Похоже, что он здесь хозяйничает во всю, раз он успевает одних из тюрьмы освобождать, по другим из автомата стрелять, и еще мимо нас на машине по пустыне ездить. Но, с другой стороны, было видно, что все, кто говорил про Абдула Малика, говорили о нем совсем не зло. Даже как будто немножко с уважением. Поэтому, после некоторых раздумий, я пришла к выводу, что этот Абдул Малик, наверное, в общем, неплохой человек.
   А потом мы доехали до Захедана, въехали во двор гостиницы, меня запарковали прямо на гранитном крыльце, перед главным входом, накрыли тентом и следующие одиннадцать часов я ни о чем уже не думала, а просто стояла и с удовольствием слушала, как по тенту ползают мухи.

24.09.09. Захедан – Далбандин (Пакистан) / 386 км

   Zahedan is a flat, dusty, featureless town (Захедан – это беспонтовый, пыльный, лишенный каких-либо особенностей городок). Переполненный субъективизмом авторов, путеводитель Лонли Планет иногда тоже бывает жестоким и точным. Именно такой Захедан и есть, и точнее о нем не скажешь. Еще путеводитель сообщает, что «не стоит гулять одному за городом. Особенно в направлении так называемых Черных гор. Они получили свое название, – говорится в нем, – не только из-за своего цвета». Эти две фразы из путеводителя сразу создают нужное настроение, от которого ты уже не можешь избавиться, глядя вокруг.
   После какого-то теракта, случившегося в одной из захеданских гостиниц, иностранцам запрещено останавливаться в бюджетных отелях. К их услугам Супер-Дупер-Гранд Отель за сто баксов в сутки и еще один, попроще, удобно расположенный на выезде из города, откуда начинается дорога, ведущая к пакистанской границе.
   Я не пошел гулять в сторону Черных гор, а ограничился походом в ближайшую лавку за сигаретами. Да и то, консьерж попытался вызвать мне для этого полицейских в сопровождение, но я его попросил не делать этого, руководствуясь тем, что лавка с сигаретами находится сразу за территорией отеля. По вечерней улице ходили бородатые великаны в пыльных пенджаби и в таких же пыльных шапчонках, зыркали глазами, воспаленными то ли от пыли, то ли от опиума, и в ответ на мою улыбку лишь немного вздергивали краешек плотно сложенных губ.
   На следующее утро мы выехали в девять утра в сопровождении неизбежной машины эскорта, которая за восемьдесят километров, разделяющих Захедан и контрольно-пропускной пункт, сменялась три или четыре раза. Каждую из машин приходилось ждать по двадцать-тридцать минут, и это начинало ставить наши сегодняшние планы под легкое сомнение. Через какое-то время, вдоль дороги, на расстоянии метров пятидесяти, появилось ограждение из колючей проволоки, и я начал догадываться, что до границы осталось немного. Вдоль ограждения торчали рекламные щиты с нарисованной черепушкой и каким-то слоганом, написанным вязью. Это было похоже на предвыборную рекламу Абдула Малика.
   Наконец, мы въехали на территорию пропускного пункта и принялись блуждать между немногочисленными стеклянными зданиями, никак не обозначенными и разделенными между собою стометровыми асфальтированными парковками для грузовиков. Парковки были пусты, и асфальт на них уже в одиннадцать утра был нагрет так, что тепло чувствовалось даже через толстую подошву мотобот. Преодолев все замысловатые лабиринты иранской таможни, после финального ряда сверок номеров и фамилий, пройдя процедуру паспортного контроля, мы, наконец, оказались перед решетчатыми воротами, за которыми, отделенные двадцатью метрами, стояли другие решетчатые ворота. Я с любопытством вглядывался в то, что происходило за ними.
   А за ними происходило следующее. С левой стороны дороги, на песке, молча сидели какие-то люди, а чуть поодаль от них была видна халабуда в половину человеческого роста, сооруженная наполовину из глины, наполовину из палок. С правой стороны от дороги стояла пара одноэтажных кирпичных зданий без окон, обнесенных кирпичным забором. Над кирпичным забором развивался бело-зеленый флаг, привязанный к неровно закрепленному флагштоку. А прямо на дороге стоял одетый в черное, бородатый дядька с автоматом. Больше с той стороны ворот ничего не было.
   Через минут пятнадцать обе пары ворот открылись и мы въехали на территорию Пакистана. Затем мы спешились и, следуя указаниям дядьки в военной форме, направились к ближайшему кирпичному дому. Перед входом в дом был устроен навес, где в тени тихо притаилась группа менял, готовая к атаке. Научившись на горьком опыте пересечения турецко-иранской границы, мы заранее выяснили курс пакистанской рупии и поэтому менялы в этот день не имели баснословных барышей – мы выторговали у них рупии почти что по честному курсу. Обменяв сто долларов, я прошел внутрь кирпичного строения, осмотрелся и понял, насколько далеко я отъехал от дома.
   Под потолком душной комнаты, выкрашенной в неизвестный мне оттенок розового цвета и освещаемой двумя энергосберегающими лампочками, медленно вращались два вентилятора. Комната разделялась деревянной стойкой с облезшим лаком. В одном месте к стойке был приклеен скотчем замусоленный лист бумаги, на котором шрифтом в 72 пункта было напечатано: «Welcome to Pakistan». В энергосберегающем полумраке, за конторкой сидели три человека и с важным видом раскладывали какие-то бумажки. Закончив раскладывание, один из них посмотрел наши визы, внес какую-то информацию в компьютер, которому самое место в музее компании Майкрософт, и поставил печати о въезде в страну. Затем он спросил, знаем ли мы, как проехать на таможню. Мы не знали. Тогда он позвал какого-то старика в военной форме и попросил его показать нам дорогу.
   Престарелый солдат вышел с нами из здания, подошел к мотоциклам, проворно взобрался на палатку, привьюченную к Катерине, и показал знаками, что надо ехать отсюда в другое место. Оказалось, что таможня находится не здесь, а в поселке.
   Я завел Катерину и мы поехали дальше на восток. Через метров пятьсот навстречу нам попались двое парубков на мопеде. Хлопцы что-то кричали нам, но что они кричали, я понять не смог, потому что я не понимаю ни урду, ни местных диалектов. Старик сзади молчал, из чего я сделал вывод, что парубки кричали что-то неважное. Иначе бы он перевел. Когда же из-за поворота показалась фура, идущая навстречу, я вдруг понял, о чем хотели сказать хлопцы. Оказывается, в Пакистане левостороннее движение!
   Таможня оказалась точно таким же одноэтажным невыразительным кирпичным зданием без окон, с вентиляторами, энергосберегающими лампочками, пожухлым портретом Мухаммеда Али Джинны на стене и деревянными столами, за которыми сидели толстые усатые чиновники. Не спеша записав все наши данные в исполинские книги, нам проштамповали карнеты и выпустили вон, в жаркий пустынный Белуджистан. Во дворе таможни, сидя на бетонных ступеньках, в тени финиковой пальмы, нас ждал эскорт.
   Эскорт представлял из себя усатого человека лет сорока пяти, одетого в некогда черную, а теперь темно серую, вылинявшую длинную пакистанскую рубашку, такие же штаны и шлепанцы. В руках он держал автомат Калашникова и приветливо улыбался. Если бы не маленькие погоны, пришитые к рубахе, то он бы вполне мог сойти за какого-нибудь мелкого бандюка. Он знаками показал нам, что поедет сзади на одном из наших мотоциклов.
   Для этого мне пришлось отшнуровать от сиденья палатку с канистрой и передать СКЕПТИКУ, который прикрепил их сбоку к своей поклаже. Полицейский забрался сзади на Катерину, некоторое время пробовал, как ему будет лучше пристроить автомат, а затем похлопал меня по плечу и показал, что можно ехать. Мы вырулили с территории таможни и покатились дальше на восток по узкой асфальтированной дороге с левосторонним движением. Эта узкая дорога является единственной сухопутной нитью, связывающей Индию с Европой, и на протяжении семисот километров идет вдоль южной границы Афганистана, то удаляясь от нее на семьдесят километров, то приближаясь почти на двадцать. Слева вдоль дороги по пустыне тянется железнодорожная ветка, соединяющая Пакистан с Ираном. Время от времени можно видеть полуразрушенные железнодорожные станции, построенные, по всей видимости, еще во времена британцев. Возле полуразвалившихся станций, на песке стоят три-четыре приземистых глинобитных дома, большая половина из которых тоже заброшена. Раз или два в день по железной дороге проезжает пассажирский поезд. Увидев двух мотоциклистов, едущие параллельно железной дороге, пассажиры полупустого поезда высовываются из окон, машут руками и что-то кричат.
   Бензин в Пакистане называется уже не бензином, а «петролом». В Белуджистане он продается в поселках, разлитый в большие грязные полиэтиленовые канистры, выставленные вдоль дороги. Когда мы останавливаемся, чтобы заправиться, я показываю на бензин и спрашиваю у сопровождающего полицейского:

– Контрабанда?

– Контрабанда, контрабанда! Иран! – весело отвечает полицейский, задачей которого, казалось бы, является эту контрабанду пресекать, и помогает мне держать лейку над бензобаком.

Доход у контрабандистов нехилый, потому что бензин в розницу стоит почти в два раза дороже, чем в Иране.

   А позже мы остановились, и нам сказали, то дальше мы можем ехать сами. С одной стороны это радовало, потому что никто тебе теперь не будет упираться «калашом» в спину. С другой стороны, я как бы невзначай спросил у начальника участка, что слышно о том человеке из Франции, которого похитили на этой дороге четыре месяца назад.

– Его отпустили. – Уверенно сказал полицейский. – Получили выкуп и отпустили.

Затем подумал и добавил: – Раньше они никогда не трогали иностранцев. Это был первый случай.

   Коротко говоря, в этих краях уже давно орудует банда, промышляющая киднеппингом. Киднеппинг, как бизнес, развит не только в этой местности, но и повсеместно по Пакистану. Самыми спокойным и контролируемым местом считается штат Пенджаб, в Синдхе же и Белуджистане это почти такой же распространенный род деятельности, как торговля бензином. Про Северные Территории и Вазиристан не скажу, не был. Никакой политической или религиозной окраски, в большинстве случаев, эти похищения не имеют. Это просто бизнес. Ничего личного.
   Проехав километров тридцать, мы уткнулись в настоящие песчаные дюны, перегораживающие дорогу. В этом месте дорога проходила через вырытое в холме ущелье с почти отвесными стенами, и поэтому сбоку объехать было нельзя. Одна полоса была засыпана двухметровым слоем песка полностью, а по самому краю второй песок только местами покрывал асфальт. СКЕПТИК ехал первым и езда по песку для него была в новинку. Поэтому, объезжая дюну по встречной полосе, он упал. Причем упал он на склон дюны, и мотоцикл теперь лежал наклонно. Сверху и с другой стороны к нему было не подобраться, и мы могли только тянуть его на себя, чтобы поднять на колеса. Мы сделали попыток десять, но у нас ничего не получилось. В этот момент на дороге показалась легковая машина, и мы принялись махать водителю, чтобы он остановился.
   Машина, подъехав к дюнам, перегораживающим дорогу, вначале притормозила, а потом вдруг рванула вперед, мимо нас. Когда машина проезжала рядом, я успел хорошо рассмотреть водителя. Им был маленький худой бородатый человек в очках, пенджаби и с пакистанской шапочкой на голове. Про себя я даже успел решить, что это был сельский учитель. Но я, конечно, мог ошибиться. В машине сидели еще люди и похоже, что это была его семья. Возможно, из-за этой семьи, а возможно и нет, сельский учитель вместо того, чтобы остановиться и помочь нам, принял решение дать газку. Но, судьба распорядилась иначе и выбросила коленце – проехав еще пять метров, сельский учитель застрял вместе со всей своей семьей в песке. Семья, оказавшаяся состоящей исключительно из женщин и детей, тихо замерла внутри, а сам чувак вылез из машины и принялся озабоченно почесывать затылок, искоса поглядывая на нас.
   Мы, конечно, подошли, толкнули его малолитражку вместе со всеми людьми, сидевшими внутри и, вытолкнув на асфальт, попросили его помочь нам поднять мотоцикл. Учитель немного испуганно посмотрел на нас через свои очки, но подошел и помог поставить на колеса эти триста килограмм металла и всякого барахла. Затем мы его поблагодарили и сказали ему по-пакистански «спасибо». Чувак тоже нам улыбнулся, сел в машину и уехал. На следующем чек-пойнте о нас уже знали. Полицейские остановили нас и потребовали, чтобы мы отметились в какой-то книге, где отмечаются все иностранцы. Затем они спросили, куда мы едем. Я сказал, что мы едем в Кветту.
   А сказал я так потому, что во-первых, в путеводителе было сказано, что останавливаться на ночлег между границей и Кветтой нельзя нигде и ни при каких обстоятельствах. А во-вторых, владелец турагенства из Лахора, выславший мне приглашение, писал мне в своем письме точь-в-точь то же самое. Тогда полицейские сокрушенно закачали головами и сказали, что доехать до Кветты мы уже не успеем. Я хоть и понимал, что засветло туда нам сегодня не попасть, но все равно упорно мотал головой. Тогда один из них позвонил какому-то большому начальнику, который на отличном английском языке объяснил мне в телефонную трубку, что полиция следит за нашим передвижением и отвечает за нас сегодня только до города Далбандина, а если вдруг мы решим ехать дальше, то это будет только на наш страх и риск, о чем он нас только что и уведомил официально.

– В Далбандине, – сказал он, – есть гостиница. До свиданья.

   Далбандин вполне отвечает своему названию в русском звучании. Это маленькое поселение с тремя-четырьмя незаасфальтированными улицами. Так как поселение расположено в пустыне, то никакого сельского хозяйства там нет. И чем там народ занимается, я ума не приложу.
   Возле гостиницы нас встретил молодой начальник полиции, сообщил нам, что берет на себя ответственность за наше пребывание в городе, и проинструктировал нас о том, чтобы мы никуда не выходили из отеля без сопровождающего. Затем мы загнали мотоциклы на парковку отеля, обнесенную высоким кирпичным забором, разгрузили их и затащили вещи в номер. Было очень жарко.
   Затем ко мне подошел сотрудник отеля и шепотом спросил, не желаю ли я пива, холодного? Поначалу, я даже растерялся и не знал что ответить. А потом, облизав губы, попросил принести три пива. И чем холоднее, тем лучше. И даже, сказал я, что ограничений по холодности, в принципе, нет. Человек понимающе улыбнулся и бесшумно скользнул вниз по лестнице, устеленной ковром.
  И вот он исчез и очень долго не появлялся. Так долго, что у меня даже настроение немного испортилось. Наверное, минут пятнадцать его не было. А потом он появился и сказал, что трех банок не было, а было только две.

– И они не очень холодные. – Добавил человек.

   А затем он объяснил причину такой неудачи. Оказывается, здесь вчера останавливался автобус, полный английских фриков, который выпили за вечер весь запас местного вайн-шопа. Делать было нечего, я купил у него две банки не очень холодного пива, на которых не было указано, в какой стране оно произведено. Одну банку я положил в умывальник, а вторую открыл и вышел на балкончик. С балкончика открывалась панорама на пыльную улицу. Вдалеке виднелась гряда гор, подернутых серой дымкой. По этой гряде проходила граница с Афганистаном.
   Я выпил банку отвратительного на вкус теплого пива и спустился на парковку позади отеля, чтобы смазать Катерине цепь. Парковка была усыпана толстым слоем гравия, и поставить мотоцикл на центральную подножку было непросто. Мне на помощь пришел человек, который вышел из гостиницы понаблюдать за тем, что я буду делать. Вместе мы выкатили ее на осколок бетонной плиты и вздыбили. Потом я принялся возиться с цепью, а человек стоял рядом и смотрел. Наконец он задал вопрос, из какой я страны. Я ответил.

– Украина! Это бывший СССР. Очень интересно. – Сказал он.

Я очень удивился такому знанию предмета и сразу заподозрил, что это не очень обычный человек.

– Мне нравится СССР. – Продолжил он. – Ленин был великим человеком.

– Ага. – Сказал я, все больше и больше удивляясь.

– И Троцкий был тоже великий человек.

Затем он добавил еще пару фамилий русских революционеров, которые я в своей жизни слышал, но сейчас уверенно повторить их вряд ли смогу.

   Человек был одет в самую обычную пенджаби – не слишком чистую, не слишком грязную. На голове у него обычная пакистанская шапочка, на ногах – обычные сандалии, а на лице – обычная борода. Совершенно обычный с виду человек оказался убежденным социалистом. Социалиста, кстати, звали Мохаммед.
   Мы немного разговорились, и я задал ему не вполне политкорректный вопрос. Я спросил его, как социалистические взгляды взаимодействуют с исламом. В ответ он скривился, так что я понял, что они тяжело взаимодействуют…

– В Пакистане очень тяжело с социализмом. – Сказал Мохаммед.

Я спросил его, не связано ли это с тем, что государство преследует подобных инакомыслящих людей.

– Нет, нет, – ответил он. – С государством особо больших проблем нет, а вот с людьми есть проблема.

   Из его слов выходило, что люди в Пакистане отказывались от идей социализма, даже не поинтересовавшись, что это такие за идеи, а самого Мохаммеда, узнав что он сторонник этих идей, начинали обходить третьей дорогой.

25.09.09. Далбандин – Кветта / 342 км

КАТЕРИНА: Средняя скорость 60,2 км/час.

  Этот день запомнился только одним – впервые в жизни я проехалась по платному грейдеру. Денег с нас, естественно не взяли, но все равно было интересно. Я слышала, что в Европе сначала строят дороги, а потом берут деньги за проезд. Но в Пакистане все устроено гораздо умнее.
  Эскорта в этот день не было. Были чек-пойнты. Прямо как в ралли – подъезжаем, отмечаемся, едем дальше. Примерно так все и было, только иногда «отмечаемся» продолжалось немного дольше, чем это должно быть в ралли. Чек-пойнты, как правило, имели вид глинобитного домика, окна которого укреплены мешками с песком, и обозначены тонким тросом, натянутым поперек дороги. Чтобы трос было лучше видно, к нему посередине привязана тряпочка. Как раз на уровне фар.
   Как только мы останавливаемся, к нам выходят люди в линялом черном с автоматами. Как правило, они уже знают, кто мы и куда мы едем. Ближе к Кветте начались невысокие скалистые горы и ехать стало веселей. Дорога петляла, иногда открывались красивые виды, а местами асфальт заканчивался и ехать приходилось по щебенке, что тоже было здорово. Потом был платный грейдер, а после него внезапно моим фарам открылась Кветта. Она лежала, раскинувшись амфитеатром по склонам скалистой котловины, обращенной на север, в сторону Афганистана. Весь город было видно, как на ладони, и я подумала, что по нему, наверное, очень удобно вести прицельный огонь.
   А затем мы въехали в этот город и он оказался огромным. Мы ехали, останавливались, те, что на нас сидят, что-то спрашивали, затем мы снова ехали, а затем снова останавливались и так несколько раз.
  Ну а потом мы приехали в гостиницу и те, кто на нас едут, принялись выяснять у персонала отеля, где находится банкомат, так как этих автоматов не было уже почти четыре тысячи километров. Поэтому те, кто на нас сидят, очень беспокоились о том, где они будут спать и что они будут есть. О бензине для меня и той, что на меня похожа, как ни странно, они думали в последнюю очередь. И вот они уехали на поиски банкомата, а после приезда разговаривали мало. Только один раз кто-то из них сказал другому, что все это полная жопа. Я не поняла, что он имел в виду, потому что, все что было вокруг, на жопу было совсем не похожим.

26.09.09. Кветта – Саккар / 400 км

   Через Пакистан для иностранца есть только одна дорога. И эту дорогу выбираете не вы. Дорога эта выбрана полицией, отвечающей (между прочим, совершенно бесплатно) за сохранность иностранного сперматозоида. И когда я узнал, что путь наш из Кветты дальше лежит в Саккар, который находится совсем не на кратчайшем пути к индийской границе, я немного расстроился. Судя по карте, это был крюк длиною километров в триста, на протяжении которых для нас был организован эскорт.
   Если у вас возникает вопрос, можно ли улизнуть от эскорта, отвечу: «Можно». Уже в Индии мы встретили гражданина Норвегии на КТМе, к переднему крылу которого был прикручен проволочкой бараний череп, думаю, для еще большей норвежскости. Человека звали то ли Йохан, то ли еще как-то по-скандинавски. Он рассказал, что удрал в Кветте от эскорта и поехал сам по короткой дороге в Мултан, которая шла через горы, проходя почти по границе с Вазиристаном. В итоге этот Йохан ехал восемнадцать часов подряд, потому что дорога оказалась убитой в хлам. Он просился переночевать на полицейских постах, но ему не разрешали и прогоняли, чтобы спровадить побыстрее с вверенной им территории. Хотя, здесь я думаю, он не прав. Думаю, что это вопрос нахождения общего с другими людьми языка. До Мултана он добрался под утро, смертельно уставшим, но живым и непохищенным. И признаться честно, я ему завидую.
   Немногочисленные достопримечательности Кветты остались для меня неисследованными, потому что перед нами стоял более насущный вопрос. Это был вопрос денег. Согласно путеводителю, Кветта была первым пунктом на нашем пути, после того как мы покинули Турцию, где можно было снять денег в банкомате. И вчера мы попытались это сделать. И пока мы безуспешно метались между банкоматами, не зная того, что в городе есть только одно устройство, читающее международные карточки, на город опустился субботний вечер. А когда мы узнали про этот чудо-банкомат и нашли его, то он оказался запертым на замок за раздвижной решеткой из толстых оцинкованных прутьев. Оставалась слабая надежда, что эту решетку откроют в воскресенье утром, хотя в глубине души я понимал, что эта глупая надежда. Поэтому на следующее утро мы были уже морально готовы к созерцанию запертой решетки банкомата.
   Дальнейший выбор был прост – либо ждать день, либо ехать дальше, с надеждой в то, что в Саккаре тоже найдется чудо-банкомат. Насчет последнего были кое-какие сомнения.

Подумав, мы разменяли последнюю стодолларовую купюру, из которой львиная часть сразу же пошла на покупку бензина, и уехали из Кветты.

   Какое-то время продолжались горы и ехать было приятно и интересно. Тем более, что эскорта не было, а надо было лишь останавливаться на чек-постах и отмечаться в книге. А потом мы приехали в местность, называемую долиной реки Инд, и все сразу изменилось. Целомудренная пустыня сменилась на типичный индийский мусорник, горы сменились на ровную как стол местность, засаженную всяким рисом, Белуджистан сменился на Синдх, а поселки стали встречаться через каждые пять-десять километров. Но самое главное – вновь появился эскорт.
   Эскорт в штате Синдх был организован так, словно к нашему приезду готовились месяца два. И если бы раздолбанные полицейские джипы не плелись со скоростью сорок километров в час, то вполне можно было бы предположить, что именно так по Пакистану ехали бы митрополит Кирилл с Папой Римским, если бы они вдруг взяли и решили прохватить вдвоем на мотиках в гости к Далай Ламе. Другими словами, все было организовано на высшем уровне. Каждая следующая машина ждала нас на обочине с уже заведенным двигателем. Как только мы приближались к ней на расстояние в двести метров, она трогалась. Так что нам не приходилось даже сбрасывать скорость.
   А когда мы проезжали через поселки, улицы которых по подобию с соседней Индией, были до отказа забиты велотележками, мототележками, автотележками, ослотележками и огромными грузовиками, полицейские включали мигалки на крыше и сирену. Тут же в плотном потоке разнокалиберных транспортных средств образовывался коридор, а на перекрестки выскакивали полицейские, до этого мирно дремавшие где-то рядом в теньке, и начинали свистеть в свистки, разгоняя замешкавшихся аборигенов. Вначале мне понравилось, а затем стало неловко за то беспокойство, которое мы причиняли местному населению.
   Так вот мы ехали и приехали в город Саккар. И в Саккаре мы снова столкнулись с автобусом, полным англичан. На этот раз они не только выпили все пиво, бывшее в наличии, но и заняли все номера в отеле, который мы нашли чисто интуитивно, ориентируясь по вывескам. Я себе, честно говоря, плохо представляю радость от двухмесячного путешествия в автобусе, где пассажиры не меняются, а едут одним и тем же составом. Проводить по восемь часов в день, запертым с соотечественниками в металлическом ящике – это не для слабых духом. Я думаю, что если это не сплоченная футбольная команда, то уже через неделю в салоне автобуса может возникнуть настоящий психоз.
   Из-за этих англичан нам пришлось поселиться в соседнем отеле. Стоил он столько же, но ковровое покрытие в нем было покрыто россыпями черных дырочек от сигарет, все квартиранты были гражданами Пакистана, а сток в душе был забит всякой дрянью и вода не сливалась, а стояла на полу болотцем молочного цвета.
   За что я люблю СКЕПТИКА, так это за то, что он рефлексирует на подобные удручающие мелочи по-бойскаутски. Не успел я съездить в подпольный магазин за двумя банками теплого пива, как сток был прочищен, помещение проветрено, а во всех мыслимых и немыслимых местах висели выстиранные носки и футболки. Комната выглядела уютной и обжитой.
   А затем я вышел в так называемый, ресепшн и поинтересовался насчет банкомата, принимающего международные карточки. И оказалось, что такой банкомат есть. В центре города. Только мне туда одному нельзя. Так сказал самый авторитетный из сотрудников отеля. Надо, чтобы меня обязательно кто-нибудь сопровождал. Я спросил почему, а он сказал, что это очень опасно.

– Пакистан очень опасная страна. Так он сказал.

Тогда я с легкой иронией заметил, что я все время слышу, что в Пакистане опасно, но сам не вижу здесь совершенно никаких опасностей.

– Послушай, –Сказал он. – Ты здесь только третий день проездом, а я здесь живу постоянно. И я тебе говорю, что тут опасно. Потому что часто похищают людей. И если я тебя отпущу одного, то потом мне будет нагоняй от полиции.

   По его словам получалось, что жители деревень, неразбалованные доходами от фермерской деятельности, часто наведываются в большой город, чтобы кого-нибудь похитить. После этого они увозят заложника к себе в деревню и требуют выкуп у родственников. Похищение, естественно, планируется заранее, проводится определенное маркетинговое исследование и так далее. Но если такие люди увидят иностранца, беззаботно разгуливающего по грязным тротуарам Саккара, то они могут пойти и на импровизацию. Поэтому мы взяли рикшу и поехали вдвоем к банкомату.
   Если Йезд претендует на звание самого старого поселения на Земле, то, думаю, у Саккара есть все козыри для того, чтобы побороться за звание самого уродливого города на планете. Особенно уродливое впечатление он производит вечером, когда на город опускается темнота. Моторикша трясся по ухабам центральных улиц, которые были кое-где разрыты, кое-где незаасфальтированы, а кое-где вообще имели вид и функцию сточной канавы. Улицы освещались исключительно желтыми прыгающими лучами фар встречных мопедов и драндулетов. Эти прыгающие лучи с трудом пробивались сквозь пыль, поднятую колесами с земли. Иногда луч выхватывал из темноты группу людей, которые сидели на корточках и чинили какое-нибудь колесо от мопеда. Я не то чтобы очень впечатлительный человек, но поездка по вечернему Саккару на меня подействовала как-то угнетающе. Так угнетающе, что я даже почти не испытал приступа депрессии, когда увидел, что банкомат закрыт на решетчатую дверь из толстых металлических прутьев.
   Самым красивым зданием Саккара однозначно является ресторан KFC. На темной, грязной улице, облепленный какими-то сомнительными заведениями с серыми пластиковыми столами на тротуаре, ресторан Кентукки Фрайд Чикен выглядел как Титаник, между делом случайно причаливший к пирсу, где швартуются грязные рыбацкие баркасы. Кроме того, что здание имело красивый фасад и светящуюся вывеску с бородатым американским дядькой в галстуке-бабочке, оно еще и, по всей видимости, являлось самым престижным заведением города. Внутри тусовалась всякая местная многодетная буржуазия с толстыми животиками, а перед входом сидел вооруженный охранник, производящий фейс-контроль. На дверях висела табличка, строго настрого запрещающая входить в ресторан с огнестрельным оружием.

27.09.09. Саккар – Мултан / 443 км

Средняя скорость 55,4 км/час.

   Утром мы вновь совершили вылазку к банкомату. И когда эта чудо-машина выплюнула бумажные прямоугольнички с портретом Али Джинны, а я протянул руки и взял их, то внутри у меня воцарился покой и уверенность. Я в один миг почувствовал себя чертовски богатым сукиным сыном, который может позволить себе все – бензин, гостиницу и даже чистые полотенца.
   Затем мы вернулись в отель, расплатились и вызвали эскорт. Эскорт бывает очень кстати, когда вам надо выехать из незнакомого пакистанского города, в котором нет ни одного указателя. Нас вывели на трассу, ведущую в Мултан, и мы остановились в ожидании следующей машины сопровождения. Трасса, связывающая Лахор с Карачи – самая важная автомагистраль страны. По пакистанским меркам – автобан. Две полосы в каждом направлении, разделенные бетонным бордюром высотой в полметра это вам не хухры-мухры. Когда я ее увидел, то даже принялся подпрыгивать от нетерпения. В тот момент ни у меня, ни у СКЕПТИКА не было ни одной причины предполагать, что это будет самый тяжелый участок пути Киев-Гималаи.
   По трассе Саккар – Мултан, в теории, можно ехать со скоростью 120 км/час. Теорию и практику разделяют три «но»: жуткое движение, скользкий асфальт и эскорт, который плетется на рекордно низкой скорости. И это, хочу я вам сказать, серьезное испытание для психики.
   В довершение к трем перечисленным «но» примерно через час движения я почувствовал, что у меня внутри начинается сильное трение шестеренок пакистанской действительности и американской кулинарной культуры, которую я употребил вчера вечером внутрь. С полчаса я мужественно терпел спазмы в животе, а затем догнал полицейский джип и начал им сигнализировать об экстренной остановке. Остановка была произведена возле придорожного пункта общественного питания, одновременно являющимся также пунктом шиномонтажа, ремонтной мастерской, стоянкой грузовиков и просто кучей мусора. Я вскочил с мотоцикла и побежал к деревянным будочкам, стоящим поодаль, и заперся внутри. Удивительно, что деревянные сортиры выглядят одинаково по всей планете.
   Кабинка, в которой я заперся, была тут же взята под усиленную охрану двумя полицейскими. Сквозь щели в дощатой двери, достаточно широкие, чтобы просунуть в них палец, я наблюдал за тем, как они несли свой караул, и я могу поклясться, что они не шутили. Они держали автоматы наперевес и, то и дело, оглядывались по сторонам. Когда я, истекая потом, выбрался, наконец, наружу, один из них поправил автомат на плече и сказал, что здесь небезопасное место и, если я себя чувствую лучше, то нам стоит ехать дальше.
   Ехали мы долго и, даже можно сказать, тошнотворно долго. Мы все надеялись, что каждая следующая машина эскорта окажется более скоростной, а когда машина менялась, то каждый раз оказывалось, что наши надежды были напрасными. Вначале мы пытались как-то воздействовать на причинно-следственные связи. Мы просили полицейских прибавить газку, мы вырывались вперед, мы махали руками и чего только мы не делали. Но через часа три мы полностью скисли и сдались. Наши руки вяло упали на рули, а взгляды сделались словно у коров, которых ведут на забой. Нас обгоняли тяжелые пакистанские грузовики, а мы вдыхали их вонючие выхлопы, плетясь за раздолбанным джипом, выкрашенном в темно-синий цвет, в левом ряду. И это пораженчество продолжалось до самого конца штата Синдх.
   А на границе Синдха и Пенджаба нас встретили бравые ребята элитного подразделения полиции Пенджаба. О том, что они элитные коммандос, сообщали две надписи, сделанные на их черных майках – на груди и на рукаве. Майки также украшали нарисованные разноцветные пистолеты, пули и стилизованные крылья. Завершала информационный ряд, размещенный на поверхности майки, надпись, сделанная на спине крупными буквами – «NO FEAR». У элитных бесстрашных коммандос был огромный джип Тойота, который выглядел так, словно вчера сошел с конвейера. Их сержант улыбнулся нам в тридцать два зуба и сказал, что если мы не против быстрой езды, то они будут держать скорость в 90-100 км/ч, чтобы к вечеру быть в Мултане. Поэтому следующие семьдесят километров мы проехали меньше, чем за час.
   А затем мы остановились у придорожного кафе, которое имело невиданный мною ранее в Пакистане, алюминиево-цивилизованный вид. Чувствовалось, что мы, пусть медленно, но все-таки приближаемся к столице. Сержант, бегло говорящий на английском, предложил нам отдохнуть и выпить с ними чая, при этом он настоял, что угощает он. Мы спешились, зашли в стеклянный павильон и расселись за большим столом. С одной стороны стола оказались мы со СКЕПТИКОМ, а с другой – пять улыбающихся спецназовцев.
   Вначале последовал обмен любезностями и ряд вопросов, которые вам никогда не задаст житель Европы, но в обязательном порядке спросит житель Востока. Например, о том, женаты ли вы и сколько у вас детей. Для представителя восточной культуры это очень о многом говорит. А для жителя Киева это лишь побочная, бессмысленная информация.
   Вскоре, как всегда, СКЕПТИК перенаправил беседу с темы семьи на тему роли женщин в исламском обществе и, в очередной раз выразил свой восторг по поводу увиденного. По его мнению, гендерная политика исламских республик приближалась к идеалу, в то время как украинское общество все больше и больше поражалось западным сифилисом женской эмансипации. И, как всегда, вызвал своим заявлением бурные согласия и одобрения со стороны мужского гендера это самой исламской республики. Коммандос посжимали в воздухе кулаки и закивали головами:

– Йес! Мен из фьост! Йес!

   Затем, как обычно, кто-то из мужиков с горечью заметил, что и у них в стране последнее время бабы тоже начинают борзеть. Особенно в больших городах. Тут все сразу начали вздыхать и качать головами, соглашаясь, что таки да, борзеют и, даже можно сказать, опасно борзеют.

В конце концов, когда семьи и женщины были обсуждены, сержант спросил нас, куда мы едем и, услышав ответ, поморщился и категорично заметил.

– Я не люблю Индию.

– Почему? – спросил я.

– Индия – это не мусульманская страна. – Ответил он, повертев в воздухе пальцами.

– Да, совсем не мусульманская страна. – Дружно закивали остальные спецназовцы.

Тогда я спросил, был ли сержант когда-нибудь в Индии.

– Был, – сухо сказал он, – в Кашмире.

Я сразу догадался, что был он там явно не в качестве туриста.

   Вступать в религиозный диспут с группой пакистанских коммандос не самое умное, что может сделать бледнолицый турист из восточноевропейской страны. Поэтому я ограничился тем, что высказал предположение, что вероисповедание человека должно быть исключительно его личным делом, но никак не делом страны, общества и государственной политики. Я сказал, что нечто похожее было в стране, под названием СССР, которой уже нет. И я думаю, что это было правильно, потому что это приносило свои плоды. В СССР, конечно, не все было гладко, но такие вещи как интернационализм и запрет религии на общественном срезе бытия, на мой взгляд, свое дело делали очень хорошо. Ну и менты всякие, конечно, тоже помогали. Никто не спорит против этого.

Так что, сказал я, если посмотреть не на религию, а на конкретно взятых людей, населяющих Индию, то не такая уж она и ужасная страна.

Коммандос поджав губы посмотрел в окно, подумал с минуту и сказал, что он со мной согласен.

– Все люди братья. Надо любить их всех.

Но по подергивающемуся уголку его глаза было видно, что даже полюбив всех индийских братьев, он все равно не может полюбить саму Индию.

   Мултан оказался огромным городом. Не таким уродливым, как Саккар, но тоже, как по мне, не лишенным шансов побороться за место в первой десятке. С другой стороны, банкоматов, принимающих международные карточки здесь было как грязи, на улицах везде кипела люля-кебабная жизнь, а гостиниц было достаточно много, чтобы выбрать себе наиболее подходящую. И самая подходящая гостиница оказалась странным бетонным зданием, с охраняемой парковкой в крытом атриуме. На парковке обнаружился огромный БМВ с австрийскими номерами, и стоящий рядом приземистый Харлей на ременной передаче, груженный всякими торбами, ящиками и пакетами, примотанными друг к другу веревками. К рулю Харлея был привязан ледоруб и пластиковая каска для альпинизма.

До Индии оставалось меньше четырехсот километров, и я уже мысленно начинал представлять себе свежесть горных дорог Гималаев...

Продолжение следует...

Текст : Костя Ковалев
Фото автора

Полное или частичное копирование статьи только со ссылкой на  http://motodrive.com.ua